09:37 

Продолжу дальше пугать своим творчеством

MadMoro
His cock no longer belongs to him. It's been stolen by Valjean.
На этот раз оридж.
Название: Священник
Автор: MadMoro
Жанр: альтернатива, слэш
Рейтинг: авторский R
Дисклеймер: персонажи мои - их никому не отдам, да и кто их возьмет. Библия принадлежит обществу. Ватикан сам себе. Вроде все.
Саммари: Священник, Грешники, Бог и прочая мутотень. Слэш, нецензурная лексика и много нездорового бреда...
Предупреждения: нервным, беременным женщинам, католикам, фанатикам и просто религиозным и верующим людям не читать. Иначе чревато откручиванием моей головы. Присутствует насилие, нецензурная лексика и богохульство. Уберите детей от экранов! И если вы считает, что Автор нормален - забудьте эту глупую мысль. В общем, я вас предупредила!

Грешники Не убий.
Гильзы от патронов сыплются во все стороны и со звоном отскакивают от пола, блестя боками в свете фонарных ламп. У него очень усталый взгляд, ему сейчас бы сидеть в каком-нибудь баре у самой стойки, покачивать зажатый в руке стакан с бренди и докуривать предложенные барменом сигареты. Но он ходит между пропахших рыбой складов, пачкая вычищенные ботинки рыбьими потрохами и липкой кровью, в его руке греется тяжелый пистолет UZI. Дуло дымится, и запах пороха заменяет запах никотина.
Он устал. Он очень устал. А у него задание. Он должен месить ногами чужие кишки и растрачивать подотчетные патроны. Один патрон на убийство, потратишь лишние – будешь платить сам. А денег и так мало.
Кто-то затаился за баками, слышно как дышит. Тяжело, рывками. Страшно. Грешникам всегда страшно. Они должны бояться. Суда Божьего бояться. Геенны огненной. И зажатого в ладони священника трехкилограммового UZI.
Нервы сдали. И ублюдок рванулся прочь, скользя и спотыкаясь. А в темноте не видно, только тени, да выхваченные полумертвыми фонарями части тела. Выстрел. И тварь прямо налету подкашивается в своем стремлении убежать и падает лицом в помои и прочую дрянь, размазанную под ногами.
Он говорит:
- Покойся с миром.
Он очень устал. И хочет свалить от сюда.
Он говорит:
- Аминь.
Белый воротничок ядовитой змеей обвился вокруг шеи, а темное пальто, скрывающее под собой сутану, пропиталось чужой кровью, запахом пороха и рыбьих кишок. Стирать или отдавать в химчистку бесполезно – проще выбросить.
Ночь теряется где-то в высоком небе, и его Бог закрыл на все глаза. Бог отвернулся и не смотрит.
Он не смотрит на:
А) Трупы с развороченными затылками.
Б) Горячий и дымящийся ствол UZI.
В) Собственного слугу в перепачканной рясе.
Зато на все это смотрят выпученными мутными глазами рыбьи головы. Они открыли свои острозубые рты и смотрят очень сочувственно на священника, который, хлюпая испачканными ботинками, подходит к свежеподстренному ублюдку.
Промазал.
Подумаешь, раздробил челюсть. После такого можно выжить и не раз.
Липкий ботинок аккуратно наступает на чужое ухо, вжимая тварь в дерьмо. Тварь только сейчас поняла, что прокололась со своей мнимой смертью и со своей человеческой личиной. Они все косят под людей.
Он говорит:
- Где главный?
В левую руку гостеприимно ложится пустая обойма, тоже подотчетная и тоже дорогая. Она бережно прячется в карман. Тварь скалится и морщится от боли.
Он говорит:
- Я не люблю повторять.
Ботинок размазывает тварь по рыбьим кишкам, как масло по бутерброду. Полная тридцати двухзарядная обойма застывает в UZI. Тварь хрипло смеется и пытается превратиться.
Он говорит:
- Тогда сдохни.
Ровный круг дула направлен прямо в глаз, в такой же выпуклый и мутный как у дохлых рыбок. Грешник должен умереть. Палец останавливается в двух миллиметрах от выстрела и отпускает курок.
Звонит телефон.
Красненькая такая “раскладушка” с висюлькой в форме ангелочка. Он хотел повесить Папу Римского, но таких не выпускают.
Динамик орет “Ave, Maria” дребезжа на высоких нотах. Бог до сих пор не смотрит.
- Алло, - говорит он, - я слушаю.
- Юстус, - отвечает телефон, - заканчивай. Главный у нас.
Священник морщится – его снова вызвали зазря.
- Ублюдки, - говорит Юстус в трубку, - вы законченные ублюдки.
- Выбирай выражения, святой отец, ведь мы дети Господни - гудки завершают разговор.
Тварь под ботинком смеется, булькает кровью и дерьмом.
Он говорит:
- Заткнись, мразь.
Он повторяет:
- Сдохни.
Золотистая в свете фонарных ламп гильза описывает красивую дугу, и ее звон тонет в темной густой крови.
Он говорит:
- Аминь, - и убирает ногу с продырявленного черепа.
Он очень устал. Ему бы сейчас сидеть в каком-нибудь баре, хлебать стопка за стопкой водку под испуганный взгляд бармена и убирать за ухо отросшие пепельные пряди, перед этим, конечно же, выложив на прилавок UZI.
Бог не смотрит, и он может делать все, что угодно. Он может напиться вдрызг или снять шлюх. И плевать, что у него как бы сан и как бы обет. Бог не смотрит.
Правда потом за все это ему влетит. Плетей этак двадцать, а то и тридцать. А потом еще ночь на коленях перед алтарем и умерщвление плоти, а на завтрак каша с золой и тесная кабинка исповедальни. И снова ночь молитв и плеть.
После этого он опять пойдет и напьется. Кардинал будет говорить, что он свинья и накладывать уже, наверно, многотысячную епитимью. Но сана так и не лишит.
- Все уроды и ублюдки! – говорит священник. – Даже ты, - и тычет UZI в черное небо. Он думает, что вот он точно ублюдок. Маленький божественный выкидыш. Ведь Бог его не хотел. Он просто жертва божественного аборта – создавать было слишком рано, а уничтожать плод слишком поздно. Он просто ублюдок. Божественный ублюдок в сутане с белым воротничком и с UZI в кармане пальто.
Бог сволочь.
А в кармане, в том в котором не UZI, рука перебирает бусинки четок, и в мозгу автоматически проносятся молитвы. Дохлые рыбки провожают его жалостливыми взглядами.
Он думает, блядские рыбки, блядские твари и блядский Иисус Христос.
Он думает, имел я кардинала и весь Ватикан с ним.
Он думает, плевать на Ватикан и на весь Рим в целом.
Он очень устал, и его пальто насквозь провоняло смертью.
Он потратил на один патрон больше. За это у него вычтут из гонорара. И поэтому ему не хватит всего лишь одной рюмки, чтобы напиться.
В кармане с UZI лежит красная “раскладушка” с висюлькой в форме ангелочка. Он хочет повесить Папу Римского. На этот раз серьезно. Взять вот так вот, и повесить. Но ему никто не даст этого сделать.
И к тому же это слишком большой брелок для телефона.

Кардинал Не прелюбодействуй.
Кардинал говорит:
- Новое задание, - и протяжно стонет, впиваясь зубами в подставленное плечо.
Он продолжает:
- Центр города, - а внутри него размеренно движется Юстус.
Он действительно имел кардинала, и, наверное, поэтому его еще не лишили сана. И даже если он откажется спать с кардиналом, его все равно не лишат сана – уже из мести.
На прикроватной тумбочке тлеет сигарета – это сигарета кардинала. Здесь вообще все принадлежит кардиналу – даже Юстус. И если проповедник говорил, что ваши тушки и души в них принадлежат Богу, то он врал. Богу на вас насрать. А на Юстуса ему насрать в двойне. Поэтому тушка падре Сета принадлежит кардиналу.
Священник думает, что кардинал, а точнее Винсенто Алигьер, стонет как шлюха, которых изредка снимает Юстус на свой убогий гонорар. Он хочет выпить. Чего-нибудь крепкого, чтобы драло горло и выбивало мозги. Это для того, чтобы делать кардиналу приятно было приятно на самом деле.
Винсенто двигает бедрами вверх-вниз, вверх-вниз. Ему повезло, что окна зашторены, и Бог не смотрит. Кардиналу Алигьеру столько же лет, сколько патрон помещается в магазин UZI Юстуса. Он слишком молодой для своего сана. И в трезвую голову падре Сета приходит крамольная мысль – кардинал спит с Папой Римским. Но он отбрасывает ее как не состоятельную.
Папа Римский похож на сморщенную сливу или высушенную корову. Старую высушенную корову. С обвислой на морде кожей. Кардинал не спит с Папой, потому что старые высушенные коровы не способны к размножению. Старые высушенные коровы с трудом ходят и надеются, что Бог позволит им прожить еще один день. Если бы Папа спал с кардиналом, то наверно бы уже умер или бы не напоминал высушенную корову.
Кардинал грешник. Но это знает только Юстус, держа в данный момент Винсенто за горячую и мокрую от пота спину.
- Надо сделать все по-тихому, - шепчет кардинал на самое ухо. Он думает, что это эротично. Он думает, что это заводит. Но падре Сет хватает его за тощую задницу и с силой насаживает на себя, чтобы он заткнулся.
Юстус хочет придушить Алигьера и станцевать джигу на его могиле. Но кардинал громко и развратно стонет и никто не знает, что он грешник.
Юстус хочет взять свой UZI лежащий на тумбочке рядом со сгоревшей до самого фильтра сигаретой и продырявить кардиналу башку подотчетными патронами.
В коридоре валяется новое пальто. Старое провоняло смертью, и священник его выбросил. А новое пахнет грехом и Ватиканом – его подарил Винсенто. Он любит бросать косточку своим верным псам. И Юстус не знает, сколько таких борзых у него на псарне.
Кардинал запрокидывает назад голову, выставляя вперед белую, как коленки девственниц, шею. Падре Сет знает толк в девственницах и их коленках.
Кардинал улыбается белоснежно-грешной улыбкой и как бы говорит: “Трахни меня так, чтобы я подумал, что это рай”. Юстус не знает, что такое рай, он пока только догадывается – он постигал Бога через постель кардинала и через дно бутылки. Если проповедник говорил, что рай это Бог и вечное счастье, то он врал. Рай это бледная спина Винсенто и глубокое похмелье. Поэтому Юстус не хочет знать, что такое рай – он попадает туда каждое утро.
Кардинал смотрит из-под прозрачных ресниц, падает на остывшие простыни и тянет священника на себя. Он как бы говорит: “Поработай”. И падре приходится закидывать тощие коленки преподобного Алигьера себе на плечи. Юстус тренировался на шлюхах, а шлюхи на Юстусе. Когда они видят человека в сутане, они кричат: “Эй, святой отец! У нас для Ватикана скидки!”. Юстус никогда не мог отказать дамам, и Бог закрывал на такое благородство глаза.
Если подумать, то Бог слеп. А если еще раз подумать, то его и нет вовсе. Он придуман специально для таких как твари, которых падре Сет убивает из своего UZI, и для таких как кардинал. Чтобы грешить и каяться.
Юстус готов променять кардинала на не очень красивую шлюху и бутылку бренди, можно даже совсем без шлюх. Винсенто стонет в такт движениям и тянется рукой за сигаретой, он не знает, что она давно потухла.
В коридоре рядом с пальто валяется сутана и гребанный белый воротничок. Кардинал встретил священника в костюме Адама и поспешил переодеть своего гостя. Кардинал очень торопился, поэтому на сутане не достает пуговиц. Брюки и ботинки лежат уже около спальни.
Алигьер говорит:
- Их будет тридцать.
Он выгибается на простынях, когда Юстус засаживает ему особенно глубоко.
Кардинал говорит:
- А может двадцать девять.
Юстус уже знает на кого потратит бесплатную пулю. Либо на высушенных коров, либо на грешных кардиналов.
Кардинал слишком молод. Наверно, он спит с епископом. Да, наверно, он трахается с гребанным епископом, который похож на чуть общипанного петуха. А если быть точным на суповой набор. Когда епископ идет по мраморным коридорам собора Святого Петра, слышно как бренчат его кости.
Падре Сет думает, в Ватикане все грешники.
Он думает, ему не хватит патронов, чтобы пристрелить и всех.
Он вставляет, вставляет и вставляет кардиналу. А кардиналу все мало. Из Винсенто получилась бы отличная шлюха. Но и ее Юстус променял бы на бутылку бренди. Личная шлюха это самое плохое, что может случиться. Это еще хуже, чем жена. Он думает, хорошо, что кардинал не шлюха. Иначе он бы поверил в Бога.
В спальне душно. На прикроватной тумбочке горит светильник и лежит UZI дулом к кровати. Это два лишних предмета. Светильник, потому что Юстус не хочет видеть искривленного мнимой страстью лица преподобного Алигьера. UZI, потому что Винсенто боится, что этот пистолет однажды направится на него. Но свет горит, и пистолет упрямо смотрит в лоб кардиналу.
Кровать скрипит, простыни пропитались солью и кардинал стонет в голос.
Он говорит:
- Быстрее, - и толкается худющими бедрами с красными отпечатками чужих рук на встречу.
Он запрокидывает голову и шепчет:
- О, Боже!
Как хорошо, что Бог слеп и не видит этого безобразия. Если проповедник говорил, что Бог вездесущ, то он врал. Бога никогда нет рядом с Юстусом, иначе бы он давно покарал его и этого молоденького кардинала.
Падре Сет закусывает губу. До крови. Он хочет совершить еще один грех в своей и без того безбожной жизни. Он хочет застрелить кардинала. Вот прямо сейчас. Схватить пистолет с тумбы, прицелиться в блестящий от пота лоб и выстрелить, раскрашивая спинку кровати мозгами Его Преосвященства.
- Блядь, - сквозь зубы выдыхает Юстус, - ты гребанная блядь.
Но кардинал сейчас похож на Бога. Коротко стриженного белокурого Бога, которого трахают в задницу. Кардинал не слышит. Если бы он слышал, то напомнил бы святому отцу его место.
Винсенто повторяет:
- О, Боже!
Он еще раз толкается на встречу и замирает на мгновение. Он кричит:
- Господи! – и обмякает под Юстусом.
Юстус думает, из кардинала получилась бы отстойная шлюха. Шлюха, которая не заботится о клиенте. Поэтому он делает еще пару движений и оставляет Винсенто один на один с его удовольствием. Священник хочет выпить, чего-нибудь крепкого. Но в квартире преподобного нет бара.
Когда падре натягивает брюки, кардинал прижимается к его спине своим поджарым брюхом.
- Вот твои деньги.
Он шепчет в ухо:
- Это гонорар.
Юстус думает, что его снова купили, как он покупает римских шлюх. Он привычным движением забирает пистолет с тумбы и поднимает с пола упавшую пачку сигарет, купленную Алигьером.
- Я ушел.
Он говорит:
- Не провожай.
Но кардинал, поленившись закутаться в простыню, идет следом. Он помогает надеть сутану и поправляет белый воротничок. Он с детским интересом наблюдает за тем, как падре Сет завязывает шнурки и проверяет входящие вызовы на телефоне. Кстати, телефон тоже подарил Винсенто.
- Храни тебя, Господь, - говорит кардинал и целует Юстуса в широкий лоб.
Сейчас он делает вид, что на работе, только вот он похож на голого Бога. Его бока блестят в свете в свете ламп, и, кажется, что это святое сияние.
- Побрейся, - добавляет Его Преосвященство, царапая ладони о колючие щеки. Он похож на Змея-искусителя. Он виляет голой задницей, как цыгане цветными юбками. Но Юстус не верит в Дьявола, потому что не верит и в Бога. Поэтому он не верит кардиналу.
- Аминь, - отвечает на первую фразу священник и увертывается от неофициального поцелуя.
Юстус автоматически перебирает четки в кармане. Он знает наизусть множество молитв, но ни в одну из них не верит, так как в свой UZI. У него полный магазин патронов и еще один запасной, так на всякий случай. Кардинал выходит вместе с падре на лестничную площадку. Если сейчас выйдут соседи, то будет скандал, и он потеряет свой сан. Юстус готов поверить в любого Бога, чтобы так и было. Но преподобный Алигьер гол, а соседи давно спят. Его Преосвященство улыбается как грешник, и это не исправят ни какие молитвы и покаяния. Даже если его исповедь выслушает сам Папа Римский, ничего не изменится.
- И все-таки их будет тридцать, - эту фразу Юстус слышит, когда двери лифта сходятся практически вплотную.
Он думает, блядский кардинал, блядский Епископ и блядский Иисус Христос.
Он думает, нужно выйти в ночь и застрелиться.
Он думает, что с отстрелом старых высушенных коров придется подождать.

Рим Не сотвори себе кумира.
Небо качается туда-сюда, пытаясь расплескать Млечный путь по всей ночи. Булыжник мостовой, то приближается, то становится дальше. Над душным Римом висит рогатый месяц, и он похож на опрокинутый бокал. Пальто снова пахнет смертью, нужно совсем немного времени и патрон, чтобы смыть чужой кровью запах ладана и елея. В кармане сломанные четки, и деревянные бусины разбегаются от пьяных пальцев. Еще там пустая пачка дешевых сигарет и UZI с совершенно пустым магазином.
Итальянская ночь ни капли не пахнет страстью или чем там должны пахнуть такие знойные ночи. Эта ночь пахнет кровью, пόтом и лошадиной дозой алкоголя.
Он пьян, как, наверное, не был пьян ни разу в своей жизни. Он путается в складках своего пальто и цепляется носками ботинок за каменную кладку дороги. У него дырка в боку. Ровная круглая и сквозная. Кардинал бы посмеялся, сказав, что теперь уж точно видит священника насквозь. Но Юстусу не смешно.
Красная раскладушка разбита чужой пулей и ангелочку снесло голову. Банально и в тоже время очень философично. У падре Сета нет денег на гостиницу, все деньги ушли на чертов алкоголь. У падре Сета нет патрон, пули застряли в чужих головах, а гильзы фальшивым золотом упали где-то рядом. У падре Сета нет ничего кроме деревянных бусин в кармане, дырки в боку и тумана в голове.
Он потерял совесть и много крови.
Юстус хочет упасть прямо на холодную мостовую и сдохнуть назло кардиналу и всему Ватикану. Но инвалид-Господь не даст ему этого сделать. Поэтому ноги идут и спотыкаются сами по себе.
Наверно, преподобный Алигьер в сотый раз набирает один и тот же номер, но на том конце провода девушка поставленным голосом говорит, что номер временно не доступен, и Его Преосвященство начинает походить цветом на свои официальные одежды. Но кардиналу, как и Богу, в общем-то, плевать на Юстуса, они легко обходятся и без него.
Ночью в Риме должно быть людно и шумно. Но священник один на улице и только его пьяные шаги эхом отлетают от старых стен.
Он говорит:
- Эй!
Деревянная бусина сбегает из пробитого путей кармана и упрыгивает по мостовой, пачкаясь в крови святого отца.
Он спотыкается:
- Где вы все? Куда вы спрятались?
Все-таки он не настолько пьян, насколько задумывалось ранее. Пахнет смертью и ладаном, как на похоронах, и самую малость порохом. И Рим теперь похож на военный госпиталь – кого-то уже отпели, а кто-то мужественно дожидается своей очереди.
Юстус выпил все, что было в том баре, в который он зашел после задания. От водки до лимонада. И теперь небо качается в такт его шагам. У него было много денег, а теперь только бусины от четок и сильное алкогольное опьянение.
Если бы он пил в первый раз, ему бы было плохо. Но он знаком с бутылкой со времен церковного сиротского приюта. В них вдалбливали Библию и закон божий, а они играли в карты на сигареты и на бутылку “Кагора” из тайника настоятеля. Алкоголь намертво слился с кровью, и теперь падре Сета только качает. Он прихватил из бара бутылку коньяка, а она видимо выпала по дороге. Большая потеря, если ночь только началась. Но скоро будет утро.
Так любимые Юстусом шлюхи замерзли на улице и расползлись по кабакам. Все равно у него нет денег, а белый воротничок, как символ сана, помялся и перепачкался в чужой крови. Дырка в боку болела и хлюпала при каждом шаге.
Пуля прошла на вылет и убила кого-то другого.
Этой ночью в Риме было жарко, по крайней мере, жарко было священнику и грешникам, которых он убивал по приказу Его Преосвященства. Еретики разбегались как тараканы, оставалось только их отстреливать.
- Аминь. Аминь. Аминь, - говорил Юстус после каждого выстрела, и его слово мертвым телом с простреленной головой падало на землю.
Он мог бы закричать – Стоять, уроды! – и они бы встали. Но вместо этого он методично тратил подотчетные патроны и корпус UZI грелся от пороховых газов и от широкой ладони на рукояти. Переключатель стоит на значении “одиночный выстрел”. Один спуск курка – один израсходованный патрон. Один израсходованный патрон – один труп. Это даже проще, чем алгебра. Но Юстус никогда не был силен в математике. А когда пули начали свистеть и над его головой, падре Сет совсем забыл про счет. Результат – убитая раскладушка, ангелочек со снесенной головой и дырка в боку.
Кардиналу придется раскошелиться на новые подарки.
До Ватикана идти еще час, и вряд ли кто-нибудь пустит человека в окровавленной всеми видами крови сутане на территорию Святой Римской Церкви.
Он скажет:
- Я гребанный священник.
Он улыбнется:
- Я работаю на Римскую Курию.
Он достанет из кармана удостоверение в красных разводах и с поплывшей печатью:
- Вы знаете кардинала Алигьера?
Сторож зевнет, глядя алой глоткой в ночное небо, протрет усталые глаза. Он даже не посмотрит на пропуск, он просто пошлет куда подальше святого отца и пойдет спать.
- Иди, проспись, папаша, - скажет он, поправляя табельное оружие, - меньше надо пить.
И Юстус, хромая, поплетется обратно в притихший Рим. За ним будут притворно бодро скакать деревянные бусины четок. Они будут надоедать своим присутствием – они выбрали себе роль Его Преосвященства, который найдет его утром еле живого в луже собственной крови в двух километрах от главных ворот.
Но падре Сет еще только на пути к Ватикану. У него заплетаются ноги – от потери крови и оттого, что в этой крови слишком много алкоголя. В одном кармане подпрыгивают четки и голова ангелочка, вернее все, что от них осталось. В другом кармане пустая сигаретная пачка сминается остывающим стволом UZI.
Не дойти. Юстус на это надеется.
Он думает, блядские грешники, блядские шлюхи и блядский Иисус Христос.
Он думает, надо завязывать с выпивкой.
Он думает, надо не дожить до утра и сдохнуть в ближайшей к Ватикану канаве.
Он пьян, и у него в боку дыра.
Он испортил новое пальто и сломал телефон с жутко-фальшивящей мелодией вызова. Хуже только то, что у ангелочка отстрелена голова, а сезон охоты на высушенных коров еще не открыт. Кардинал будет злиться и раз в неделю приносить апельсины в госпиталь, но, скорее всего он вообще не будет приходить. Юстус на это надеется.
Время отстреливать ангелам головы.

Ватикан Да не будет у тебя других богов, кроме Меня.
Смотреть на кардинала неприятно. Смотреть на коленопреклоненного кардинала неприятно вдвойне. Винсенто считает, что, стоя на коленях, у него больше шансов выжить, что если он покается, ему даруют прощение. Это не так.
Если вы стоите на коленях перед алтарем, разве Бог думает, что вы безумно эротичны в этот момент? Разве он думает, что с вселенским раскаянием на лице вы похожи на коротко стриженого ангела в пурпурной кардинальской сутане? Разве он думает, что если отпустит вам все грехи, вы будете хорошим мальчиком, и он больше вас не увидит? Бог так не думает. И это единственное, что сейчас связывает их с Юстусом.
Падре Сет считает, что кардинал это волк в овечьей шкуре. А каждый уважающий себя пастух должен отстреливать каждого, кто мешает его стаду. Падре Сет временно исполняющий обязанности Пастыря – Его Преосвященство сам дал ему титул священника где-то между вторым и третьим часом ночи. “Предаваться греху с обычным аколитом как-то не солидно, - говорил преподобный Алигьер, вжимаясь голым телом в чужую спину, - поэтому с этого дня ты священник”.
Юстус думает, что кардинал по выходным подрабатывает змеем-искусителем в эдемском саду.
Винсенто стоит на коленях, стоит на холодном полу Римской Курии. Он сжимает в ладонях распятье и шепчет молитвы. Падре Сет просто стоит, просто в новом пальто и просто целится из своего UZI в голову Его Преосвященства.
Он шепчет:
- Ты меня достал.
Он почти смеется:
- Я тебя убью.
И ладонь сильнее сжимается на рукояти, а палец ровно ложится на курок.
Если вы стоите на коленях перед алтарем, разве Бог думает, как вас покрасивее убить? Разве он думает, что если сейчас сделает дырку в вашем черепе, то пол безнадежно испортится? Разве он думает, как потом будет прятать ваш труп? Бог так не думает. Юстус тоже.
Ему глубоко плевать на то, как эстетично и грациозно будет заваливаться на мраморный пол остывающее тело. Ему глубоко плевать на то, как всепрощающе и любяще будут смотреть на него закатывающиеся глаза. Юстусу плевать на кардинала. На Ватикан и на Закон Божий.
Он хочет выстрелить и успокоиться, забрать из ящика в столе свой гонорар и снова напиться, благо такой повод. Но ему все кажется, что, несмотря на количество выпущенных патронов, утро у него начнется с похмелья и голой спины Винсенто.
Его Преосвященство держит в руках распятье, и его губы шевелятся в беззвучной молитве. Он улыбается. Он почти смеется.
Он восклицает:
- Стреляй!
Он кричит:
- Чего ты ждешь?!
Пистолет UZI весит почти три килограмма, а если быть точным две тысячи семьсот грамм. В его обойму помещается тридцать два патрона, можно и двадцать, но Юстус не любит круглые числа. А еще UZI это аббревиатура – Моя сила в Боге. Падре Сет долго смеялся, когда узнал это. Он не верит в Бога, но верит в свой пистолет.
Почти три килограмма зажаты в одной руке и направлены в кардинальский лоб. Если бы он держал свой пистолет впервые, то у него бы давно затекла рука, а так она просто подрагивает. От напряжения.
Преподобный Алигьер улыбается. Как улыбаются грешники и невинные младенцы.
Его улыбка говорит:
- Убей меня.
Она искушает:
- Сделай мне больно.
Двери в комнату не закрыты, но любой, кто попытается войти, будет застрелен на месте. В одной руке зажаты три килограмма металла и жизнь одного святого грешника.
Если кто-то надеется спастись, то он ошибается. Спасения не будет. Бог не добро и не зло. Он просто наблюдатель. Каждую минуту и каждую секунду он наблюдает за вами. Вы спите – он смотрит. Вы едите – он смотрит. И даже если вы навели пистолет на кого-нибудь, он будет просто смотреть. И сейчас Бог спокойно взирает с распятия зажатого в напряженных кардинальских руках. Он просто следит за развитием сюжета. На самом деле ему давно плевать, чем все закончится.
Он просто смотрит. Он просто Бог и ничего больше. Он просто красивая сказка для заигравшихся в жизнь мальчиков. Юстус это понял слишком рано, чтобы поверить пьяному проповеднику на слово.
Со стороны кажется, что какой-то фанатик в мятой сутане целится в безоружного кардинала. На самом деле, все наоборот. Падре Сет куда безоружнее Его Преосвященства. И UZI с одним патроном в магазине тут не причем.
Винсенто сжимает распятье и шепчет уже совсем не молитвы.
Он шевелит губами:
- Ты бесполезен…
Он говорит:
- Люби только меня…
Для Юстуса его слова не понятны. Это как заклинание – смысл ясен только заклинателю и ни кому более. Падре Сет не понимает, чего хочет от него кардинал. Ему надоела игра в раба и господина. Палец ровно лежит на курке.
Преподобный Алигьер напоминает статуи, которые устанавливают на надгробиях. То же выражение скорби и прощения на лице, те же пустые глаза и печальная полуулыбка. Юстус думает, кардиналу не хватает крыльев за спиной, чтобы довершить образ. Но священник знает, что все это очередная фальшь.
Он помнит страсть и желание, грех и порочность. Эти качества совсем не подходят кроткому ангелоподобному существу. Юстус повторяет, чтобы не забыть – Винсенто волк в овечьей шкуре.
Если вы стоите на коленях перед алтарем, разве Бог думает, что у вас чересчур возбужденно блестят глаза? Разве он думает, что вы слишком часто облизываете дрожащие в неровном свете губы? Разве он думает, что у вас сбилось и потеплело дыхание? Бог так не думает. Юстус тоже старается об этом не думать.
Кардинал держит распятье, священник держит UZI. Образ святого трещит по швам, расползается в стороны как обожженные лоскуты кожи. Видно все. Все, что так тщательно пряталось на дне пустых глаз.
Его Преосвященство шепчет:
- Покажи мне ярость.
Он улыбается:
- Покажи мне страсть.
Эта улыбка – улыбка грешника.
Кончики пальцев побелели.
Один патрон. Юстус думает, что кровь кардинала будет неотличима от его сутаны. Юстус думает, что блики в живых глазах совсем неотличимы от бликов в мертвых. Падре Сет не раз видел мертвых и их глаза. Они смотрят с укором и в тоже время с всепрощением. Они будто говорят: “Мы все знаем. Мы все тебе прощаем”. Юстус думает, что у Бога мертвые глаза. Бог слеп и мертв.
Преподобный Алигьер тянет время. Время от собственного рождения до собственной же смерти. Преподобный Алигьер пытается жить. И ему это плохо удается. У преподобного Алигьера фальшивые мертвые глаза. Юстус ему не верит. Юстус никому не верит, кроме своего UZI.
Черная тьма из дула пистолета смотрит прямо в белый лоб Его Преосвященства. Эта тьма хочет чужой смерти, хочет чужой крови. Тьма хочет Винсенто.
Она растягивает слова и шипит как змея:
- Убей его.
Она умоляет:
- Дай мне его крови.
Но этот шипящий голос слышит только падре Сет. Юстус решил поиграть в Бога – он сегодня глух к чужим просьбам и слеп к чужим страданиям. Юстус не верит самому себе.
Кардинал улыбается, пряча страх за своей греховностью. Он боится Юстуса чуть меньше, чем хочет его. Белоснежно-грешная улыбка как бы говорит: “Люби меня, люби меня, люби меня, люби черт тебя задери! Возьми меня прямо здесь!”. Но кардинальская сутана похожа на струящуюся по полу кровь. Она похожа на кровь, которой будет истекать Винсенто.
Распятье в перепутье белых пальцев. Распятье в складках пурпурной сутаны. Бог просто смотрит в дуло UZI своими мертвыми глазами и ждет развязки. Это как читать детектив, в котором только в самом последнем абзаце называется имя убийцы. Преподобный Алигьер считает секунды и пожирает взглядом черную сутану священника. На белом воротничке следы плохо отстиранной крови.
Это как детектив. Бог намерен досмотреть этот спектакль до конца или выйти из зала еще до окончания первого действия. Он просто наблюдатель. Просто зритель в темном зале. Бог смотрит из тьмы дула своими мертвыми глазами прямо в лицо кардинала. Кардинал грешник, он не спасется. Никто не спасется. У этой пьесы печальный конец.
В пистолете всего один патрон. Юстус думает, это один единственный шанс пристрелить Его Преосвященство. Юстус думает, нельзя его упускать. Юстус думает, что Бога нет, и крепче сжимает оружие с божественным именем.
Падре Сет видел мертвых. Падре Сет делал грешников мертвыми. Он видел чужую кровь и свою. Он уже давно ничего не ждет и ни чего не боится.
Со стороны кажется, что какой-то самоубийца вырядился священником и целится себе в сердце.
Он думает, блядский Рим, блядский Ватикан и блядский Иисус Христос.
Он думает, пошли все лесом.
Он думает, сдохни уже.
Он устал держать на вытянутой руке три килограмма металла и чужую жизнь в прицеле, у него побелели пальцы.
У него один патрон, один грешник и одно решение. В кармане нового пальто новые четки и новая красная “раскладушка” с новым брелком на этот раз в форме чертика.
Дверь не заперта. В коридоре ходят люди в сутанах. Одинокий выстрел услышали все. Моя сила в Боге. Юстус не верит в Бога и уже не верит в свой пистолет.
Это как детектив. В комнате два человека и труп. Кто убийца?

Папа Римский Не завидуй
Кардинал смеется:
- Глупый, глупый, глупый Юстус.
Он водит тонким пальцем с перстнем-печаткой по чужим губам:
- Очень глупый и очень беспомощный.
Его смех похож на набатный колокол. Не по звучанию, но по эмоциям, которые испытываешь слушая. Винсенто в своей пурпурной сутане сидит на острой коленке священника, одной рукой обнимая того за шею.
- Глу~упый, - Его Преосвященство складывает губы трубочкой, тянет “у” и снова смеется.
Юстус думает, что не надо было ждать, надо было не думать, а сразу стрелять. Юстус думает, что он действительно глупый. Даже кардинал бывает иногда прав.
На падре Сете нет ставшей привычной сутаны, он сидит на жесткой скамье в обычных брюках и обычной рубашке. Единственное, что сейчас напоминает ему о сане, это кардинал сидящий на коленях и четки, зажатые в пальцах. А еще распятие, висящее на стене.
Юстус думает, Бог существует для того, чтобы люди страдали. Юстус думает, мир это большой концлагерь имени Всевышнего.
Преподобный Алигьер раскачивается на коленке и заливисто смеется, ему плевать на то, что подумает охрана по ту сторону дверей. Ему на все плевать в данный момент, даже на Бога. Ведь сейчас у него есть Юстус.
- Глупый, беззащитный и очень правильный. Ты похож на святого, - Винсенто отводит пепельные пряди со лба священника и всматривается в его душу через пустое зеркало зрачков, - тебе не хватает только нимба и можно сразу на икону. Святой Юстус – Покровитель Порочных и Распутных.
Кардинал смеется, а падре Сет его не слушает. Падре Сет не слышит даже сам себя. Он слышит только звон набатного колокола, да одиночный стук гильзы о мраморный пол. Правды нет, веры нет, и надежды тоже нет. Только узкая, вытянутая в ширину, келья, тяжелая дверь, запирающаяся снаружи, и распятье на стене.
Если тебе не нужен Бог, это не значит, что ты не нужен ему. Юстус думает, что ненужность у них все-таки обоюдная. Юстус думает, что где-то он все-таки ошибся.
Его Преосвященство вскакивает с чужих коленей и расхаживает по комнате, словно он здесь впервые, словно он еще ни разу не видел ватиканских камер предварительного заключения. У Ватикана свои тайны и свои секреты. Церковь не находится ни на чьей стороне, и в то же время она против всех. Даже против Бога.
Руки привычно катают бусины четок, только вот молитв нет. Они больше не нужны. Ему больше не перед кем оправдываться. Юстус сам записал себя в смертники. Когда нажал на курок в Римской Курии. Даже пистолет его предал.
Винсенто подкрадывается тихо и незаметно, он садится по правую руку от своего бывшего подчиненного, и, зарываясь носом в его волосы, шепчет на ухо.
- А ты помнишь, как свистела пуля?
У него улыбка грешника.
- А ты помнишь, как белые одежды превращались в багряные?
Алигьер сам дьявол.
- А ты помнишь, как убил Папу Римского?
Если ты не веришь в Бога, это не значит, что он не верит в тебя. Бог не верит в Юстуса. И Юстус это прекрасно знает, потому что он тоже не верит в Бога. У них это обоюдное.
- Ты помнишь? – переспрашивает кардинал, и падре Сет едва заметно кивает. – Вот и умный мальчик, - преподобный целует священника в висок, как пуля целует голову грешника. Винсенто смешно, для него это еще одна забавная игра.
Юстус думает, что спектакль затянулся, и пора его сократить на пару действий.
Он говорит:
- Разве вы не должны быть на голосовании, кардинал?
Он повторяет:
- Разве вы не должны сейчас выбирать нового понтифика?
Винсенто щурит светлые глаза и снова вглядывается в лицо священника. Винсенто не нравятся вопросы, на которые он не хочет отвечать.
- Глупый Юстус, - говорит он и садится на другую коленку, на которой он еще не сидел, - глупый.
И снова тонкий палец водит по губам. Юстус хочет сделать кардиналу больно. Хочет скинуть его со своих колен и забить ногами. Или просто откусить назойливый, выводящий узоры, палец.
Его Преосвященство надел лучшую из своих улыбок. Улыбку юного коротко стриженого белокурого Бога. Но на Юстуса она уже давно не действует.
В коридоре кто-то ходит. Кто-то помимо охраны. Их голосов не слышно – тяжелая дверь съедает все звуки. Хотя Юстус сам не хочет их слышать.
- Пришли, - шепчет преподобный Алигьер и подбегает к двери. Юстус думает, что кардинал похож на заигравшегося мальчишку, который подслушивает под дверью взрослые разговоры. Кардинал тихо смеется и скашивает глаз на падре Сета, - они пришли к тебе.
Если ты не надеешься на Бога, это не значит, что он не надеется на тебя. Юстус уже ни на что не надеется. Он хочет быть твердо уверен в том, что в последний момент Бог не устроит ему подлянку.
Дверь медленно открывается.
На пороге два старика в кардинальских сутанах. Свет бьет им в спины, и пол перед ними кажется залитым кровью.
Они говорят:
- Юстус Сет.
Они делают шаг вперед:
- Acceptasne electionem de te canonice factam in Summum Pontificem?
Юстусу, как и кардиналу, не нравятся вопросы, на которые он не хочет отвечать.
Он думает, блядские кардиналы, блядский Винсенто и блядский понтифик.
Он думает, отстаньте от меня.
Он думает, оставьте меня в покое.
Кардинал-декан повторяет вопрос:
- Принимаешь ли канонический выбор тебя Верховным Первосвященником?
Винсенто улыбается. Улыбкой грешника и змея-искусителя в одном флаконе.
Он говорит:
- Юстус Сет, ты можешь ответить только «да» или «нет».
И все-таки Бог последний подлец. Но Юстус уже точно знает, что ему ответить.

@темы: проза, ориджинал, мини, R

   

[Слешеры в Перми]

главная